В пятницу в московской Stella Art Gallery открывается выставка Дэвида Салле — художника с мировым именем, однако совершенно неведомого в России. Специально для показа в нашей стране он подготовил проект «Расколотые миры. Принципы монтажа». Салле раньше никогда не был в Москве и все еще не успел ее посмотреть: с момента его приезда нужно было начинать монтировать выставку. Накануне сегодняшнего вернисажа корреспонденту ГАЗЕТЫ Сергею Сафонову первым из российских журналистов удалось побеседовать с Дэвидом Салле.

— Чем выставка в Москве интересна для художника, который включен в совершенно другую систему координат?
— Это творческая акция: мне нравится, когда мои работы рассматривают в разных контекстах и в самой разной обстановке. Мне приятно иметь дело с самой идеей авангарда, с его духом. Авангард ведь очень глубоко ассоциируется с русской культурой, с ее специфическими противоречиями. Есть и другая причина — это мое общее восхищение постсоветской Россией. И наконец, третья причина — мое природное любопытство и интерес ко всему новому.

— Кто-то из русских художников — неважно, прежних или современных — оказал на вас влияние?
— Я видел русские фильмы, я знал имена многих русских руководителей. Это Эйзенштейн, это Хрущев, это их время. Я долго фильтровал для себя информацию, отбирая самое важное для понимания, что такое Россия. Одна из фигур, символизирующих для меня русскую культуру, — это Малевич. Ваш кинематограф тоже вдохновлял меня.

— У нас все еще мало выставок современных западных авторов, поэтому экспозиции приезжих художников неизбежно вызывают повышенное внимание. Интерес какой из зрительских групп — художников, покупателей или светской тусовки — для вас наиболее предпочтителен?
— Я не могу ответить определенно. Некоторые художники говорят, что создают свои работы для одного-двух-пятерых человек, с которыми состоят в диалоге или лично, или абстрактно. В то же время занятия искусством — это путь для того, чтобы стать ближе к людям, интегрироваться в их жизнь. Существует связь между искусством и развлечением, и я сомневаюсь, что это вещи взаимоисключающие.

— В России есть много мифов о том, как современное искусство бытует на Западе. Хочу спросить у человека, продолжающего «по старинке» работать красками: обязательно ли художник, пишущий на холсте, воспринимается как консерватор?
— Я думаю, новые технологии неизбежно меняют способ мышления человека. Одно влияет на другое, но ни в коем случае нельзя говорить о том, что если появился компьютер, то живописное полотно — это уже анахронизм. Конечно, они будут оказывать воздействие друг на друга. Но это будет только новый виток развития изобразительного искусства.

— Работая традиционными материалами, вы натыкаетесь на неприятие других художников?
— Если о том, что есть в реальности, человек говорит: этого не существует — его право. Я даже не думаю об абсурдности таких заявлений. Я листаю журналы, хожу в музеи и галереи в Берлине, Лондоне, Сиднее и вижу, что повсюду пишут на холсте. Очень часто люди стремятся и к разрушению, это очень сильный импульс — например, в искусстве авангарда. Но искусство — живая вещь, которая может быть востребована и использована. Конечно, ничто в искусстве не продолжается вечно. О каком-то компоненте искусства, дошедшем до тупика, можно сказать, что это уже история. Есть люди, для которых живопись на холсте тоже стала историей. И я им, естественно, желаю всего самого хорошего.

— Существует ли сегодня проблема ремесла? Остаются ли у художника, пишущего картины в наши дни, формальные задачи?
— Одинаково важны и идея, и ее воплощение. В идеальном случае их можно разделить, но сделать это в реальности не получается. Однако я не могу говорить, что выбираю технологии, — это устаревшая позиция.

— Нынешняя выставка — часть какого-то большого проекта?
— Нет, эти работы делались исключительно для России.

— Будут ли они продаваться? — Как складываются ваши московские цены?
— Моя мечта — стать узнаваемым в Москве, я на это надеюсь и потому привез сюда свои картины. Но у меня нет особых ожиданий в связи с этой выставкой. А московские цены будут такие же, как в галереях Парижа или Нью-Йорка.

— Что вы готовы считать приметами успеха или неудачи своей московской выставки?
— Я хочу, чтобы как можно больше людей увидели мои картины.

— Это критерий на старте. А я спрашиваю про финал.
— Мы еще вернемся к этому вопросу…

Гость прибыл на «Паровой машине»
Начало творческой карьеры Дэвида Салле пришлось на 1980-е, и с тех пор его выставочный послужной список заметно разросся. Последняя экспозиция, показанная в галерее «Хейм&Рид» в Нью-Йорке, датирована 2004 годом. Но не одни только выставки в галереях множества европейских городов, а также Австралии и Америки составили творческую биографию Салле. В числе достижений — работы для театра, вроде поставленного в Париже в 1989-м балета «Презрение», создавая декорации и костюмы, Салле был соавтором Джеффа Кунса; чуть раньше подобные персональные работы выполнены для театров Нью-Йорка, Вашингтона и голландского Эйдховена. В середине 90-х художник попробовал себя и в кино — в качестве режиссера, причем продюсером фильма «Поиск и разрушение» выступил Мартин Скорсезе.

Кинематограф, а также фотография заметно повлияли на живописный язык Салле, но работа кистями и красками все-таки остается доминирующей в его творчестве. Художника увлекает идея постоянного сопоставления живописных фрагментов, как бы выхваченных объективом с разной степенью приближения. От зрителя требуется не столько разглядывать «эпизоды», написанные довольно лаконично, в традициях станковой живописи художников-монументалистов, сколько произвести некое интеллектуальное усилие, чтобы из этих осколков составить целое. При этом автор не гонится за ясностью литературного сюжета или уж тем более моралью. «О содержании говорить сложно, — поясняет Салле, представляя свои работы. — Потому что оно сразу же ускользает. Я думаю, восприятие живописи подобно восприятию поведения. В содержании есть много от поведения — например, от интуитивного угадывания, чей голос ты слышишь в телефонной трубке». Такое деликатное обращение со зрителем пока диковинно выглядит на фоне того агрессивного искусства, которое в Москве принято считать «современным». Трехчастная «Паровая машина» (2003) Салле была показана на последней ярмарке «Арт Москва» в одном ряду с вещами Ильи Кабакова и других репрезентативных авторов.

от admin